Чем дальше, тем больше понимаю, что здесь, рядом со мной, кто-то есть.Кто-то… Кто-то… Кто-то живой. Спрашиваю себя, что я знаю про живое, вытаскиваю что-то из глубин памяти:Петли. Это когда поток запетливается.Кольца. Это когда потока нет, одна петля сама по себе.Потоки. Ну вот, как я, например.Вспоминаю что-то про трехмерные структуры, тут же отгоняю от себя эту мысль.
Мимо проплывают пары, скачут удалые тройки, проносятся четверки. Шестерки услужливо склоняются перед кем-то, отсюда не вижу – перед кем.Сижу за столиком, потягиваю кофе, на альбомном листке передо мной замирает город, еще серый, карандашный, еще сам плохо понимающий, что он – город.Мимо окна несется целая дюжина, вон добрый десяток пробежал. Кто это выдумал – добрый Десяток, сколько живу, ни одного доброго не видел, все они злющие, как с цепи сорвались…
Вайю сложил пальцы, свистнул в темноту – не повторит, не передаст человеческий язык эти трели. Так, может, тот, кто сам был птицей, и помнит, как это – быть птицей. Что-то заклокотало и зацвикало в ответ, человек прислушался, побледнел.
Тетя Таня живет в соседнем дворе, поэтому мы летели самолетом. Еще когда мы сели в самолет, я вспомнил, что забыл дома свою левую ногу. Я хотел вернуться, а мама сказала, что собираться надо лучше. Тогда я вылетел из самолета, прилетел домой, взял ногу, вернулся в самолет. А мама сказала, чтобы это было последний раз. У нас во дворе было лето, а у тети Тани была зима и ходили белые медведи. Белый медведь спросил меня, как я себя веду, я сказал, что хорошо. И тогда белый медведь дал мне конфету.
…исследователи до сих пор не пришли к единому выводу, для чего наши предки делали часы именно круглыми. Предполагают, что это связано с тем, что на часы наматывалось время. Странно, что до сих пор ученые так и не смогли найти само время, даже его остатки…
Летят большие совы, На небе нарисованные, Над городом несутся во весь дух, Летят большие совы, Крылатые, часовые, Распугивая полночь гулким – у-у-ух. Летят большие совы, По облакам рассованы, Над городом разбрасывая пух, Крылатые, часовые, И гуканьем басовым Пустоты ночи оглашают – у-ух.
С самого раннего детства он знал, что рожден для чего-то большего, чем прозябать в маленькой деревушке на краю земли, где, если заиграться, можно упасть за край. С самого раннего детства, когда его сверстники настойчиво спрашивали родителей, а что находится там, за холмами, какие города, какие неведомые страны – он донимал взрослых вопросами, а что прячется там, за краем земли. Взрослые отмахивались, бледнели, да что ты такое говоришь, да все дети, как дети, а ты…
Да, мы сегодня вас видели. Ну как, посмотрели в небо и увидели. Говорю же вам, звезды умерли, а свет от них остался, летит через вселенную, мы его видим. Вот посмотрели на звезды, навели резкость, вашу звезду увидели, какая она была миллиарды лет назад. На землю вашу посмотрели. Там на полюсах белое, это же вода замерзла, да? Я вот не помню, у меня что-то в памяти не сохранилось такое. Вас видели, как вы читаете. Это я так. К слову.
Жила-была кружинка. И не знала она, что ей делать. – Что мне делать? – спросила она, – что должна делать настоящая кружинка? Все разводили руками: – Нет такого слова – кружинка. – Как это – нет? – обижалась кружинка, – я же есть! – И вас нет, – говорили ей. И тогда кружинка плакала…
В Дрездене жил дрозд. Каждый день он летал над Дрезденом и смотрел на город. Но однажды ему сказали: – Если вы дрозд, вы должны жить в Дроздене, а если вы живете в Дрездене, вы должны быть дрезд. Вы кто – дрозд или дрезд?