MREADZ.COM. Чтение онлайн электронных книги.

Детская комната-Валентина Гоби

Описание произведения. Электронная библиотека, книги всех жанров

Реклама:

Детская комната
image
Информация о произведении:

Автор: Валентина Гоби,

Жанр: Современная проза,

Серия: ,

Издательство: Клуб семейного досуга,

Язык: ru

Есть ли в мире что-то сильнее материнской любви? Из пятисот двадцати двух детей, родившихся в концентрационном лагере Равенсбрюк, было спасено тридцать пять… Трагическая и жизнеутверждающая история борьбы юной матери против фабрики смерти, концлагеря Равенсбрюк. Борьбы за каждую каплю молока, за ложечку детского питания от «Красного креста», которым гестаповцы кормят котят, за украденный кусок угля, чтобы хоть немного обогреть «детскую комнату» – барак в «аду для женщин», где рождаются, чтобы умереть.

      Валентина Гоби

      Детская комната

      Valentine Goby

      KINDERZIMMER

      © Actes Sud, 2013

      © Sandra Cunningham / Arcangel images, обложка

      © Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

      © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

      © ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

* * *

      Посвящается Жану-Клоду Пассера, Ги Пуаро, Сильви Элмер, детям Равенсбрюка.

      А также Мари-Жозе Шомбар де Лов, неутомимой активистке, которая работала детской медицинской сестрой в Kinderzimmer[1] Равенсбрюка

      ШАНТЕКЛЕР. Слышишь?

      ФАЗАНЬЯ КУРОЧКА. Кто же смеет?

      ШАНТЕКЛЕР. Другие петухи.

      ФАЗАНЬЯ КУРОЧКА. Кругом них все алеет…

      ШАНТЕКЛЕР. Лишь увидав Зарю, поверят ей они.

      ФАЗАНЬЯ КУРОЧКА. Кругом них – все лазурь…

      ШАНТЕКЛЕР. Я пел в ночной тени. Во мраке песнь моя и первой зазвучала. Да, ночью верить в свет – вот жажда идеала[2].

Эдмон Ростан. Шантеклер. Действие второе. Явление третье

      Пролог

      «В середине апреля 1944 года, – говорит она, – мы уезжали в Германию».

      «Приехали. А то, что было до этого, – Сопротивление, арест, Френ, – в сущности, было только прелюдией». После слова «Германия» в классе воцаряется тишина, это слово предвещает рассказ о смерти. Долгое время она была благодарна этой тишине, которая как бы отодвигала ее историю в сторону, как раз когда нужно было рассказывать о замалчиваемых так долго событиях; она была признательна тому, как все умолкали и замирали и не было ни шепота, ни единого движения в рядах восемнадцатилетних мальчишек и девчонок, словно они знали, что их голоса и столь юные тела могут помешать воспоминаниям. Вначале она нуждалась в перерывах. Но после того, как Сюзанна Ланглуа рассказала об этом пятьдесят, сто раз, фразы стали складываться легко, безболезненно и практически бессознательно.

      «Четыре дня спустя, – говорит она, – прибыл конвой».

      Слова льются в своем обычном ритме, уверенно, спокойно. За окном она замечает на ветке платана бабочку; она видит, как танцуют пылинки в косых лучах солнца, ласкающих волосы ребят; видит, как трепещет край карты, приклеенной скотчем. Она продолжает рассказывать. С каждой фразой она приближается к безумной истории, истории появления на свет ребенка в концлагере, о комнате грудничков, где выжил ее сын. Такие истории, как у нее, можно сосчитать на пальцах. Именно поэтому она приглашена в лицей – как живое доказательство всеобщей трагедии, а когда она чуть позже произносит слово Kinderzimmer, класс сковывает тишина, словно цементирует. И вот, она только что сошла с поезда. Германия, ночь…

      «Мы идем в лагерь Равенсбрюк», – говорит она.

      Одна девушка поднимает руку. Обычно в этом месте рассказа такого не происходит. Поднятая рука – словно сигнал. У девушки очень бледная кожа, а в правой брови крошечное красное колечко. Поднятая рука сбивает Сюзанну Ланглуа, рассказ наталкивается на руку и раскалывается на части.

      Девушка всего лишь спрашивает у Сюзанны Ланглуа, приходилось ли ей слышать о Равенсбрюке до отъезда из Франции. Сюзанна Ланглуа отвечает:

      – Я знала о том, что есть лагеря, и это все.

      А знала ли она, куда именно в Германии ее везут, когда ехала в поезде?

      – Нет.

      – Когда же вы поняли, что едете в Равенсбрюк?

      Сюзанна Ланглуа немного колеблется, а потом отвечает:

      – Не знаю.

      В любом случае она не смогла бы понять, что ехала в Равенсбрюк, если бы даже знала название, ведь она услышала бы лишь набор звонких и глухих звуки, которые ничего бы ей не сказали.

      – Значит, вы не знали, где оказались?

      Сюзанна Ланглуа улыбается, замирает, а затем говорит:

      – Нет.

      Она поправляет шаль. Пытается возобновить рассказ, вспомнить слово, которое должно последовать в этом месте повествования. Тридцать восемнадцатилетних мальчиков и девочек смотрят на нее в ожидании. Это как заноза в ладони. Нечто едва ощутимое, крошечная иголка, которую можно было бы и не заметить, если бы кожа не была столь гладкой и нежной. «Девочка спрашивает меня, когда я узнала о Равенсбрюке. Когда я впервые услышала слово “Равенсбрюк”? Раньше никто не задавал этого вопроса. Эта девочка с бледной кожей и красным колечком в брови рано или поздно должна была появиться». Отведя взгляд от помятой карты, бабочки за окном, луча солнца, Сюзанна начинает искать в глубине сознания образы, она пытается вспомнить дорожный знак на ведущей в лагерь дороге, столб, надпись или произнесенное вслух слово «Равенсбрюк». Но нет никакой надписи, нигде; она не помнит, чтобы кто-то об этом говорил. Лагерь – это безымянное место. На память ей приходят слова поэтессы Шарлотты Дельбо. Вспоминая об Освенциме, Шарлотта

Читать далее
Яндекс.Метрика